НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ООО “МЕМО”, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ООО “МЕМО”.

Образ Сталина в литературе Кавказа — это рефреновый мотив, то есть повторяющийся образ. Это касается не только советской литературы (что было бы понятно), но и современной, где этот образ деконструируется. Достаточно вспомнить рассказ «Красный царь» Ислама Ханипаева, который мы подробно разбирали тут или рассказ «Опера-балет» Рафика Таги. В обоих этих рассказах нет прямого упоминания «вождя народов», но уж слишком близко выписаны образы главных злодеев.

Регулярность, с которой кавказские писатели обращаются к этой теме в общем-то понятна. Фигура Сталина крайне противоречива и до сих пор вызывает смешанные чувства у народов всего бывшего СССР. Но именно на Кавказе (а в особенности на Северном) диапазон этих противоречащих друг другу чувств достигает максимума. Мессия и антихрист в одном лице, спаситель и губитель.

Писатель, как исследователь душ, бьет голову над тем, как человек, при котором были насильно депортированы буквально целые народы, сохраняет (зачастую среди представителей того же народа) светлый культ идола и великого лидера, отца наций.

Попытки разобраться в этом и избавиться от этого культа выглядят как мучительная рефлексия. Например, Рафик Таги, пишет намеренно плохой рассказ, чтобы ни сам рассказ, ни его главный герой — злодей с усами Сталина, не могли понравиться читателю. То есть, автор показывает не то, чтобы с плохой стороны, а безвкусным и пошлым человеком, чтобы ненароком не послужить его культу. Это интересный и тонкий прием.

В этом смысле, все эти произведения исследующие культ Сталина, выглядят по отношению друг к другу как полилог — обмен репликами и мнениями между писателями.

Вот пример — сюжет рассказа Рафика Таги основывается на неприязни рассказчика к главному герою. Последний когда-то донес на его деда, якобы тот спрятал горсть зерна в арбе. Деда посадили в тюрьму, где тот умер.

Абсолютно тот же сюжет звучит в коротком интроспективном рассказе писательницы Эли Джикирба из Абхазии. Рассказ называется «Патрахуца» и он опубликован во втором выпуске литературного альманаха «Южный Кавказ».

Патрахуца — деревня в горной Абхазии. Автор рассказа вспоминает летние месяцы, которые она там проводила и те знания, что получала там от старшего поколения. Ее дед был брошен в тюрьму в Тбилиси в 1937 году, где и умер. Такое сюжетное совпадение говорит не столько о его реалистичности, сколько о его массовости.

Но самое интересное в этом тексте — это противоречивый мир рассказчика. Ведь он вырос уже в советской пропаганде и смерть деда никак не связана в детском сознании с коммунистами. Вот как начинается рассказ:

«Моё мировоззрение формировалось в среде, представлявшей из себя странную смесь из не подлежащей сомнению любви к коммунизму, его вождю Ульянову-Ленину и великому советскому государству, и ненависти к большевикам, отнявшим у моей семьи всю землю. А ещё к проклятому Ленину и страшным Сталину и Берии, лично убившим моего шикарного деда в 1937-ом году, когда моему будущему папе было семь лет. Любовь к большевикам и Ленину формировалась матерью. Ненависть к ним же – бабкой».

***

«Глядя на его портрет (деда — прим.), моя старая бабка всегда повторяла одно и то же:

– Днеитаргааит Ленин!

Что в переводе с абхазского означало страшное:

– Чтобы его вырыли из земли обратно.

Пожелание эксгумации было самым мрачным из обильного реестра проклятий бабки, и она щедро пользовалась им в ключевые моменты обсуждения семейных хроник. Ей, моей бабке, было невдомёк, что её мрачное проклятье давно осуществлено, причём - в самом прямом смысле, а несчастный Ленин уже много десятилетий лежит посреди огромного гулкого поля в виде восковой куклы. Когда ей говорили об этом, она не верила».

И только взрослея, автор начинает «прозревать» и расставаться с иллюзиями, а это всегда болезненно. Дальше из рассказа Джикирба Эли:

«Помню, как впервые услышав от бабки проклятье в адрес любимого вождя, я, маленькая, кричала и плакала. Помню её удивлённый ответный взгляд. Периодически она выводила меня за околицу и показывала на лежащие вокруг возделанные поля.

– Смотри. Это всё было нашим. Здесь был сад. Всё отняли большевики. Ленин отнял».

Ну как тут, забегая по сути вперед, не вспомнить «Софичку» Искандера, о которой хочется, конечно, поговорить отдельно:

«От Сталина не было ответа. Софичка не знала, что и думать. С одной стороны, она надеялась на Сталина, а с другой стороны, она точно знала, что дедушка Хабуг ненавидит и презирает Сталина».

Та же двойственность восприятия, та же запутанность и растерянность. Образ Сталина в литературе Кавказа — это рефреновый мотив, к которому и мы будем не раз еще обращаться.