Владимир, очень хорошо обозначил политический контекст в рамках которого возникла актуальность проблематики Кавказской войны. Но мне хотелось бы уточнить сначала несколько моментов. С моей точки зрения, говоря об актуальности проблематики Кавказской войны для народов современного Северного Кавказа, мы сразу выходим за пределы истории как академической науки, и вступаем в сферу того, что английский историк и антрополог Дэвид Лоуэнталь назвал – наследие.
Отличие этих двух сфер заключается в характере восприятия прошлого. Наследие это то, что живо интересует широкую общественность, которая воспринимает и объясняет для себя прошлое с помощью исключительно современных терминов. Это приводит к стиранию грани, культурной, ментальной дистанции между прошлым и современностью и вменяет людям прежних эпох мотивы и цели нынешнего дня. В наследие нет принципа историзма. Здесь память о битвах, завоеваниях, бедствиях и т.д. проецирует настоящее на прошлое, а прошлое, в свою очередь на настоящее. История исследует и пытается объяснить прошлое во всей его сложности, при этом осознавая, что, поставленная в качестве главной цели - познание прошлого во всей полноте и объективности – недостижима в принципе. Наследие упрощает и проясняет прошлое, привнося в него современные цели и намерения. Наследие относится к прошлому как к своего роду достоянию сегодняшнего дня. Один мой старший коллега как то метко подметил, что часто история на Кавказе воспринимается настолько остро и эмоционально как будто сражения столетней давности отгремели только вчера, а тела павших еще не успели погрести. В данном случае речь идет, с моей точки зрения, именно о феномене наследия.
Наследие, таким образом, особая форма восприятия и интерпретации прошлого. При этом, как правило, среди множества исторических событий внимание общественности, как правило, привлекают те события которые, с одной стороны, могут вызывать яркий эмоциональный отзыв, а с другой, являются важным ресурсом в процессе созидания и подтверждения различного рода идентичностей – социальных, этнических, политических.
Совокупность исторических событий обозначаемых как Кавказская война, как раз подходит под этот разряд. Описание военных конфликтов и связанных с ним страданий и подвигов вызывает безусловный эмоциональный отклик у любого человека, а следовательно, пробуждает интерес у широкой общественности. В то же время, память о Кавказской войне, как о любой войне достаточно травматична, особенно если это речь идет об обществах считающих себя «побежденными» или относящим себя к «жертвам». В этом случае вокруг такого восприятия прошлого формируется особый дискурс, который может стать важным, если не ключевым элементом той или иной идентичности.
С другой стороны, наследие, как форма интерпретация прошлого, является в большей степени конструктом, т.е. специально создаваемым образом прошлого, который должен отвечать целям дня сегодняшнего, например мобилизации или консолидации чего-либо. Замечу, что именно это объясняет такой разброс в датировках, смысловых акцентах, оценках Кавказской войны среди интеллектуалов и просто образованной общественности народов Северного Кавказа. Ведь каждый смотрит и интерпретирует Кавказскую войну с точки зрения проведения своей этнической мобилизации или консолидации.
Согласен с Владимиром, что основная проблема состоит в поиске общего так сказать наследия Кавказской войны. Это вызов для федерального центра, на который пока нет ответа.
7
